Уважаемые читатели, партнёры и все, кто хочет, чтобы хорошей литературы было больше!

В октябре 2013 года стартовал очередной читательский этап конкурса "Добрая Лира IV". К участию приглашаются все общеобразовательные учреждения Санкт-Петербурга и других городов РФ, ближнего и дальнего зарубежья.

Положение о конкурсе вы найдете в разделе "Новости".

Перечень произведений, на осоновании которых участникам читательского конкурса необходимо создавать творческие работы, размещен здесь.

Ты мне приснилась

Основано на реальных событиях

 

Утро было самым обыкновенным. В семь часов противно запищал будильник. Не просыпаясь, Наташа прихлопнула его вялым движением руки и натянула на голову одеяло. Она безуспешно пыталась вспомнить свой сон, который так захватывал ее еще минуту назад, но наверное пробуждение было слишком резким. Казалось, что воспоминание где-то очень близко, и стоит только постараться, напрячь память, и она вспомнит что-то очень важное. Минут десять она ещё пыталась наверстать упущенную возможность выспаться ночью, не желая признавать, что это невозможно. Ложиться поздно вошло у неё в привычку в последнее время. Нужно готовиться к выпускным экзаменам, заниматься с тремя репетиторами, а ещё бассейн, художественная студия… И золотая медаль — заветная мечта её мамы, которая в своё время сама окончила престижную московскую школу с золотой медалью. Хотя, нечего лукавить, это ведь и её Наташкина тайная мечта, хоть она и говорит всем, что это для неё совсем не важно. Наверное, всё-таки важно, раз она так безжалостно терзает себя дополнительными занятиями, сама недавно уговорила родителей нанять третьего репетитора по французскому, доказывала им, что справится. Они поспорили немного, выразили обеспокоенность по поводу того, что она так много занимается, и согласились. Наташа знала, что на самом деле они довольны целеустремлённостью дочери и очень гордятся ею. Для мамы Наташкины победы в олимпиадах и конкурсах были любимой темой разговоров с подругами. И хоть сама Наташа не одобряла маминого хвастовства, всё же ей было приятно невзначай услышать из-за неприкрытой двери, как мама шепчет в трубку об её очередной победе. Но всё же главная её победа — это золотая медаль. Это суперприз, несгораемая сумма, достижение, которое останется с ней навсегда и никто не сможет уже отнять у неё это. И вот теперь её мечта под угрозой…

 

Весна в этом году была особенно теплой. Днем, когда солнце пригревало сильнее, а асфальт местами был уже совсем сухим, казалось, что лето уже наступило. Хотелось снять надоевшее пальто, подставлять лицо солнцу и дышать, дышать… Но по утрам было еще прохладно и Наташа зябко сжимала плечи, сидя в автобусе по дороге в школу. Ехать недалеко, всего минут десять. Но она не могла отказать себе в удовольствии подремать еще хотя бы эти десять минут. Теперь ей всегда хотелось спать. Странно, что автобус совсем пустой. Только Наташа и еще маленькая девочка, напротив через несколько сидений. Девочка улыбается, как-то смущенно и виновато убирает светлые волосы с лица. Ее движение неловкое, детское и вместе с тем такое милое, трогательное. Сердце начинает щемить, откуда-то появляется чувство вины. И вдруг все исчезает, опять переполненный автобус, озабоченные равнодушные лица людей, спешащих по своим делам. Холод волной пробежал по спине — Наташе показалось, что она проспала остановку. Но тут же, увидев в окно знакомые дома, аптеку в торговом центре, она поняла, что заснула не больше чем на минуту, а ей показалось, что проспала целый час. Сердце по-прежнему колотилось. Наташа закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Странно, что ей совсем не хотелось идти в школу. А раньше она всегда училась с удовольствием, много читала, с отличием окончила музыкальную школу. Мечтала даже стать преподавателем музыки, учить детей играть на фортепиано. Но папа без труда доказал ей, что музыка — это не лучший выбор. Он готовил дочку для гораздо более важной и интересной жизни. Ему хотелось, чтобы дочь сделала карьеру дипломата или политика. Наташа давно уже договорилась с мамой, что ни в какой МГИМО она не пойдет, маму устраивал медицинский или в крайнем случае журналистика или филология, но они не знали как сказать об этом отцу. Наташа боялась, что он как обычно переубедит ее. Ее папа был руководителем отдела в очень крупной и солидной фирме и хорошо зарабатывал. Поэтому он смог скопить для дочери приличную сумму, как он выражался, в качестве эффективного жизненного старта. Он неоднократно предлагал Наташе возможность учиться в Европе, на первые год-два денег хватало, а дальше он мог бы взять в своем банке образовательный кредит на льготных условиях. Но уехать учиться не просто в другой город, а в другую страну, жить там совсем одной без родителей… Это слишком сильно ее пугало.

 

В класс Наташа вошла со звонком. Алла Ивановна была уже там.

— Скворцова, я тебя не узнаю! Раньше ты всегда приходила вовремя. Уж не влюбилась ли ты?

Наташа покраснела и быстро прошла на свое место в первом ряду. В последнее время классная не упускала случая уколоть бывшую любимицу, иногда это получалось у нее довольно бестактно. Еще год назад они души не чаяли друг в друге. Молодая, подающая надежды учительница математики, новатор, всеми силами стремилась сделать из порученных ей старшеклассников если не гениев-математиков, то уж по крайней мере заинтересовать их этой наукой. Наверное, каждый молодой учитель мечтает, чтобы его ученики относились к его предмету с особой любовью, забывая, что у него предмет один, а у учеников их десяток. И каждый педагог требует особого отношения именно к своему предмету. Но Алле Ивановне повезло — в ее классе была Наташа. Математика давалась ей легко, а похвалы классной и ее нескрываемое особое отношение помогли Наташе поверить, что математика ей очень интересна. Она всерьез занялась решением дифференциальных уравнений, часто они оставались после уроков и Алла Ивановна с радостью помогала способной поклоннице разбираться в хитросплетениях матанализа. Разлад у них произошел совсем недавно. Во всем виноват был Камю. Литература вообще-то никогда особенно не интересовала Наташу, хотя она добросовестно перечитала все, что полагалось по программе. За сочинения она всегда получала пятерки, но не за новизну и оригинальность суждений, а скорее за их строгое соответствие общепринятой трактовке произведения. Так было до «Постороннего». Это был один из скучных философских романов, который надо было осилить к понедельнику, написать сочинение и забыть о нем, как обычно. Но забыть не получилось. Это было неожиданно для самой Наташи, но она продолжала часто думать о том, что прочитала. Ей казалось, что она очень хорошо понимает, что имел в виду автор, так как сама переживает то же самое. Ощущение бессмысленности жизни не давало ей покоя. Через три дня после того сочинения Любовь Аркадьевна попросила остаться Наташу после очередного урока литературы. Они разговаривали целый час. По совету учительницы Наташа прочитала не входящие в школьную программу «Миф о Сизифе» и «Падение» и целую неделю потом ходила по выражению ее мамы «как в воду опущенная». Родители тогда все пытались выведать у дочери, что так ее угнетает, но постепенно ежедневные проблемы и дела снова взяли свое. Наташа повеселела, по-прежнему ответственно готовилась к экзаменам, но что-то как будто надломилось в ней. Чем больше она занималась, тем тоскливее становилось у нее на душе. Появилась какая-то апатия, безразличие к тому, что с ней будет. Раньше такого никогда не было и это пугало Наташу. Внешне она старалась делать вид, что все в порядке, старалась изо всех сил. Зато когда оставалась одна, она уже не могла сопротивляться накатывающейся волне безразличия и внутренней пустоты. С недавнего времени она начала просто сидеть у себя в комнате в кресле и смотреть в одну точку. Ни о чем не думая, забывая все дела. Было так приятно просто сидеть и ничего не делать, ни о чем не думать, просто слушать тишину. Но сознание неотвратимости накопившихся дел мучило ее и не давало расслабиться ни на минуту. Иногда непонятная жалость к себе так переполняла ее, что начинала капать из глаз. Несколько недель назад Наташа с тоской осознала, что просыпаясь утром, она уже ждет с нетерпением вечера, когда сможет наконец опять погрузиться в спасительный сон. Теперь только ночью она чувствовала себя свободно. День превратился для нее в пытку. Как надоела вся эта суета! Какой во всем этом смысл? А теперь еще эти конфликты с классной. Дело было в том, что Наташа перестала заниматься математикой после уроков с Аллой Ивановной. Теперь она много времени проводила с учительницей литературы. Любовь Аркадьевна оказалась единственным человеком, кто понимал Наташу и ничего не требовал от нее. Они много говорили о смысле жизни, о философии, литературе. Наташа показывала ей свои рисунки, некоторые из последних она вообще никому больше не показывала. Наташа была уверена, что никто, даже мама, а может быть особенно мама, не поймет, почему она рисует черной тушью ветхие одинокие избушки, кладбища и засохшие древние деревья. Любовь Аркадьевна все понимала без лишних слов, она успокаивала Наташу, говоря, что интерес к смерти и поиски смысла жизни в этом возрасте — вполне нормальное явление и многие тонко чувствующие и мыслящие люди проходят через это. Наташа чувствовала, что их общение очень помогает ей переживать периоды необъяснимой тоски, которые приходили все чаще.

 

Солнце пригревало уже почти по-летнему, грязный снег еще лежал в низинах, а воздух пьянил ароматом весны. Но Наташа не замечала этого. Она медленно шла домой, глотая слезы и не разбирая дороги. Сердце гулко стучало, а в голове был туман. Только бы не разреветься посреди улицы. Но уж лучше на улице, чем дома. Наташа просто не представляла как скажет маме о катастрофе. Нет, это невозможно, нельзя ничего говорить.  Мама этого не переживет. Сделать вид, что все как обычно, все в порядке и придумать что-нибудь, наверняка как-то можно еще все исправить. Наташа в сотый раз прокручивала в памяти мучительную сцену. И опять краска стыда заливала ее лицо.

— … Петренко, Васильев, Иванова. — Алла Ивановна закончила перечислять фамилии тех немногих, кому она поставила «4» и «5» за вчерашнюю контрольную. Обычно контрольные просто раздавали, но сегодня она почему-то решила озвучить результаты на весь класс. Наташа не сразу осознала, что ее фамилия так и не была названа. Вдруг ей стало холодно, а сердце попыталось выпрыгнуть из груди. В глазах потемнело. Не может быть.

— А теперь «троешники». — Алла Ивановна, казалось, торжествовала.

Наташа с усилием заставила себя поднять глаза. Классная смотрела прямо на нее.

— Скворцова, Суворов, Маркова…

Вот так, наверное, чувствует себя человек срывающийся в бездну. Пальцы уже не держат, соскальзывают, мгновение — и стремительно, набирая скорость, несчастный проваливается, хватаясь за воздух, пытаясь зацепиться, понимая, что это уже невозможно, но отказываясь верить в это. Наташа сидела, ничего не видя и не слыша. Сердце бешено колотилось, а руки и ноги стали ватными. Тройка за контрольную означает четверку в полугодии, а значит, золотой медали ей уже не видать. Так глупо и неожиданно. Как она могла так провалить обычный тест? Задания вообще-то показались ей странноватыми, именно таких они на уроках не делали, но Наташа и представить себе не могла, что может не получить свою привычную пятерку. Наверняка классная специально подобрала вопросы с заковырками. Неужели все это только чтобы отомстить ей? У всего класса результаты были хуже, чем обычно.

— Скворцова меня сегодня неприятно удивила и разочаровала.

Наташа почувствовала, что уши и щеки стали горячими, а ладони вспотели. Спиной она ощущала три десятка взглядов, большинство из которых безусловно были злорадствующими.

 

Если бы это был какой-то другой предмет, то можно было бы поговорить с классной, попросить организовать пересдачу. Но сейчас Наташа понимала, что никакой пересдачи не будет — классная хотела поставить ей тройку и поставила, и ни за что не изменит оценку. Все кончено.

 

Мама сразу почувствовала неладное, но как обычно не стала давить на дочь. Если захочет, то сама все расскажет. Мама всегда доверяла Наташе, иногда все же вмешиваясь на правах старшего и более опытного друга, чтобы подкорректировать дочкины решения и планы. Сначала Наташу это злило, потом она привыкла, а постепенно даже стала нуждаться в маминых советах.

— Мама, зачем люди делают карьеру?

Юлия Петровна поставила чашку с чаем на стол. Она заметила, что Наташа за ужином мало ест, думает о чем-то своем, но ничего не сказала.

— Потому, что хотят чего-то добиться в жизни, хотят быть кем-то значительным.

— Это понятно, а зачем?

Юлия Петровна увидела в глазах дочери искренний неподдельный интерес, похоже, ее это действительно волнует. И давно. Может, что-то случилось, неприятности в школе?

— Ну, это свойственно человеку. Все мы хотим доказать свою значимость, самореализоваться. Многих привлекает возможность много зарабатывать, хотя как ты знаешь, я считаю, что это не главное.

Конечно, при папиных доходах, для нас это не главное.

— А что главное? Всю жизнь трудиться, не покладая рук, только затем, чтобы потом тебя все забыли?

— Забвение — удел не всех людей. Некоторых будут помнить очень долго. Это зависит от того, как ты проживешь свою жизнь. А вот размер твоей зарплаты, действительно никто и не вспомнит.

Юлия Петровна улыбнулась. Она чувствовала, что не только не ответила на вопрос дочери, но и не услышала самого вопроса. Раньше они были ближе, лучше понимали друг друга. Она чувствовала смутную тревогу. Что-то происходит с дочкой. Наташа тоже задумчиво улыбнулась.

   После ужина Наташа под предлогом поиска какой-то старой тетради забралась в кладовку. Она хотела подождать, пока родители лягут спать, но не смогла. Ее непреодолимо тянуло сюда, она не могла сопротивляться этому сумасшествию. Что я делаю? Ее знобило, руки слегка дрожали, а ладони постоянно потели. Наташа прикоснулась к оружейному сейфу отца. Металл был холодным и безразличным. Две недели назад она случайно заметила, что замок сейфа не заперт, наверное, отец забыл закрыть, когда чистил ружье. С тех пор это не выходило у нее из головы. Она, затаив дыхание, потянула тяжелую дверцу на себя. Так и есть! Дверца легко и беззвучно приоткрылась. Наташа почувствовала, что проваливается куда-то. Осторожно погладила холодную сталь ствола, отметила про себя, что на полке лежит полная коробка патронов. Зарядить она сумеет — отец как-то давно показывал, когда они стреляли по банкам на пикнике за городом. Сцена из другой жизни. Наташа вздрогнула, услышав мамины шаги, и быстро прикрыла дверцу сейфа. Но из-за спешки толкнула слишком сильно и металл глухо лязгнул. По спине пробежал холодок — мама наверняка услышала. Юлия Петровна остановилась и с тревогой оглянулась на дверь кладовки. Ей хотелось заглянуть и узнать, в чем дело, но она пересилила себя и медленно пошла в свою комнату, тревожно прислушиваясь. Нельзя давить на дочь. У нее сейчас трудный период — выпускные экзамены, потом поступление в университет. Куда же ей все-таки поступать? Последнее время Натали проявляет интерес к математике, даже иногда остается после уроков, чтобы позаниматься дополнительно с Аллой Ивановной… Может быть математический? Или экономика?

   Наташа услышала удаляющиеся по коридору мамины шаги и перевела дух. Вытащила наугад какую-то старую тетрадь и вышла. Никого нет. Через двадцать минут родители лягут. Наташа прошмыгнула в свою комнату и села за компьютер. Если мама заглянет, то это не вызовет подозрений — последнее время она постоянно засиживалась допоздна. Наугад набрала что-то в Яндексе, отрыла пару сайтов, чтобы казалось, что она вся в работе. Наташа машинально читала что-то, совершенно не улавливая смысла, прислушиваясь к звукам за дверью. Из родительской спальни слышался приглушенный разговор — наверняка говорят о ней, решают, куда послать ее учиться. Эта мысль показалась ей смешной. Наташа беззвучно засмеялась и долго не могла остановиться. Она могла сейчас думать только о ружье в кладовке. Наташа ясно увидела, как заряжает его, садится в кресло, ставит ружье на пол и направляет ствол на себя. Прижимает его к груди и протягивает руку к курку. Пожалуй, будет неудобно. Может придумать какой-нибудь рычаг? Если руки будут такими же ватными как сейчас, то сил пальцев, чтобы нажать на курок, может и не хватить, а на опору можно будет навалиться всем телом. Наваждение постепенно рассеялось и Наташа взглянула на экран. Какой-то медицинский сайт (ирония подсознания?), рекламный баннер. «Им нужна ваша помощь». Пронзительные детские глаза и светлые волнистые волосы худенькой маленькой девочки, которая приснилась ей сегодня утром в автобусе. От шока Наташа ничего больше не могла уже видеть. Рука ее потянулась к мыши. Курсор потянулся к баннеру.

 

Утро было по-весеннему теплым. Ослепительное ласковое солнце подбадривало сонных прохожих. Наташа запрокинула голову назад и стала смотреть вверх, в идеально чистое, без единого облачка глубокое голубое небо. Надо же, совсем нет облаков. Наверное, это хороший знак. Подошел автобус и Наташа забралась на свое привычное место сзади у окна. По привычке прикрыла глаза, но сегодня спать не хотелось. Странно, ведь она не спала почти всю ночь. За окном с озабоченным видом куда-то спешили люди, проплывали назад знакомые дома, магазины. Вот и знакомая аптека в торговом центре. И ее остановка. Наташа усилием воли подавила выработанный годами рефлекс и заставила себя сидеть. Удивительно как велика сила привычки, ее тянуло к выходу. Автобус стоял с открытыми дверями, как будто ждал, что она выйдет как обычно на своей остановке, но не дождавшись, грустно вздохнул своими гидравлическими дверными насосами, двери закрылись и автобус тронулся. Опять назад поплыли дома и магазины. Как будто в прошлое. В прошлое, которое уже никогда не вернется. Наташа улыбнулась. Она знала, что уже не сможет жить прежней жизнью, уже никогда не будет такой как раньше. Больше всего ее удивляло собственное спокойствие. Немыслимый раньше поступок — прогулять школу — теперь не имел никакого значения. Ее прежняя жизнь закончилась вчера ночью. Наташа нащупала в кармане свернутый вчетверо листок с адресом. Ехать ей еще долго.

 

Деревья в парке еще спали. Их еще не разбудило весеннее солнце и первое тепло ранней весны. Наташа долго шла по слякоти весенних парковых дорожек, стараясь обходить лужи, но все равно промочила ноги. Наконец она оказалась прямо перед четырехэтажным современным белым зданием главного корпуса детской больницы. Она поднялась на крыльцо, на секунду остановилась, собираясь с духом, и потянула стеклянную дверь на себя. В холле прямо перед входом была оборудована проходная. Наташа направилась прямо к турникету. Неожиданно молодой хмурый охранник в новенькой темно-синей форме остановил ее.

— Вы к кому?

Наташа от неожиданности слегка растерялась.

— Я к подруге…

— Посещения разрешены только с шестнадцати до восемнадцати. Приходите, пожалуйста, позже.

Охранник вежливо, но решительно указал ей на объявление на стенде. Этого она не ожидала. Она совершенно не подумала, что ее могут просто-напросто не пустить. С огорченным и растерянным видом она стояла перед турникетом, соображая, что лучше — остаться здесь ждать четырех часов или поехать в школу и вернуться вечером.

— Девушка! — Наташа не сразу сообразила, что обращаются к ней.

Она увидела пожилую женщину в чистом белом халате, которая доброжелательно смотрела на нее.

— Вы из общины?

Наташа нерешительно кивнула, не понимая о чем идет речь.

— Из новеньких, — улыбнулась женщина.

— Проходите, ваши только что пришли, догоните их в гардеробе.

Она дала знак охраннику, на турникете загорелась зеленая стрелка и Наташа прошмыгнула в холл.

— Спасибо.

Женщина показала ей вход в гардероб и заспешила по своим делам. Наташа медленно пошла в указанном направлении, гадая, кого она должна там догнать. Она подошла к небольшой лестнице из четырех ступенек, которая вела в просторное помещение больничного гардероба. Там никого не было, кроме двух женщин средних лет, сдававших пальто усталой недовольной гардеробщице. Они, не задерживаясь перед зеркалом, направились к выходу. Наташа спустилась по ступенькам и остановилась. Они заметили, что вошедшая девушка смотрит на них. Поравнявшись с ней, одна из женщин, словно почувствовав, что девушка что-то хочет, но не решается спросить, сама обратилась к ней:

— Я могу Вам чем-то помочь?

Наташа смутилась, не зная, что сказать.

— Нет… Вернее, да… Вы из общины?

— Да, — женщина доброжелательно улыбнулась. Глаза ее как будто светились внутренним светом, Наташа почему-то почувствовала, что ей можно доверять.

— А что это?

Женщина еле заметно вскинула брови от удивления.

— Когда я проходила мне сказали, что вы только что прошли и что вы из общины. Они подумали, что я с вами и пропустили меня.

Наташа слегка покраснела. Женщина доброжелательно улыбнулась.

— Вы пришли к кому-то из детей?

— Да. Алена Савельева. У нее такие светлые волосы…

Наташа сделала неловкий жест рукой, показывая как должны виться волнистые волосы. Женщина с интересом посмотрела на Наташу.

— А Вы ее давно знаете?

— Честно говоря, я ее вообще не знаю. Я прочитала о ней в Интернете.

Наташа слегка смутилась.

— Понимаю.

Женщина тепло улыбнулась.

— Я знаю эту девочку, я Вас провожу. У Алены два года назад умерла мама. Теперь за ней ухаживает бабушка, но ей самой нужна серьезная помощь.

— А что с ней?

— Последние два года после смерти мамы Алена жила в детском доме. Бабушка не выходила из запоев. Теперь, чтобы ухаживать за внучкой, она бросила пить, но так мучается от абстиненции, что не может отличить сырое мясо от вареного.

Они втроем поднялись по лестнице на третий этаж. Наташа заметила на входной двери в отделение табличку «онкогематология», еще вчера она бы не поняла, что это значит. Женщину звали Ирина Васильевна. На вид ей было около пятидесяти лет, она была скромно одета, интеллигентна, говорила тихим ровным голосом. Особенно Наташе понравились ее глаза — выразительные, глубокие и добрые. Она рассказывала про общину, а Наташа шла как в тумане, слушала про самоотверженных людей, прихожан близлежащей церкви, которые уже больше десяти лет бескорыстно помогали в больнице ухаживать за детьми, выполняя самую разную работу. Мимо по коридору прошел мальчик, лет восьми, бледный и в марлевой повязке. У него почему-то не было волос на голове. Ирина Васильевна объяснила, что когда ребенку делают химиотерапию, он плохо себя чувствует и его надо оберегать от малейшей инфекции. Простой насморк может стать для него страшной болезнью. На креслах у стены сидели две женщины, похожие на подростков, с перепуганными заплаканными лицами. Наташа поняла, что это мамы, и у их детей еще все впереди. В конце коридора дети с капельницами бегали по холлу, волоча за собой полутораметровые стойки, на вершинах которых болтались флаконы с препаратами. Играющие в салки дети с капельницами — это зрелище было каким-то нереальным, невозможным и чудовищным. Но дети везде остаются детьми.

   Они немного прошли по коридору и вышли в просторный светлый холл. За стойкой сидела молоденькая медсестра и что-то уверенно и быстро писала. Подняв глаза и узнав Ирину Васильевну, она приветливо улыбнулась. Та кивнула в ответ. Они пошли дальше, не останавливаясь. Им встречались еще дети, многие в марлевых повязках, некоторые совсем без волос. Трое мальчишек весело возились на скамье у стены. Наконец одного из них вытеснили со скамьи и он шлепнулся на пол.

   Они подошли к очередной крашенной белой двери и остановились. Ирина Васильевна посмотрела на Наташу и предостерегающе произнесла:

— Можно сказать, что у нее совсем никого нет.

Наташа понимающе кивнула. Они постучались и зашли в палату. Это была совсем небольшая комнатка, всего две кровати, чистая и аккуратная. Старенькие тумбочки возле кроватей, в углу раковина. Алены не было, кровать ее была аккуратно застелена, на подушке лежала большая детская книжка. Наташа мимоходом отметила, что это книжка про Пеппи Длинныйчулок, она в детстве тоже любила читать эту книгу и представлять себя независимой и  сильной. На соседней кровати лежала девочка лет десяти, бледная и с уставшим взглядом. Ирина Васильевна присела на край ее кровати.

— Привет, Настенька. Ну как ты?

Настя еле заметно улыбнулась.

— Хорошо.

Говорила она тихо и с трудом. Наташа взяла в руки книжку.

— Привет, меня Наташа зовут. А тебя Настя? Хочешь я тебе почитаю?

Девочка кивнула. Ирина Васильевна одобрительно улыбнулась, поднялась и они с ее спутницей заспешили дальше. Наташа с Настей остались вдвоем. На столе тихо пощелкивал большой круглый будильник. Рядом на тарелке лежали два яблока. Наверное очень тоскливо вот так лежать в постели целый день. Наташа начала читать знакомую и любимую с детства книгу про неунывающую озорницу Пеппи. Настя слушала с нескрываемым удовольствием, но все же глаза ее то и дело устало закрывались и иногда она слегка закусывала губу, как будто от боли. Примерно через полчаса Настя заснула. Наташа закрыла книгу и положила ее на подушку соседней кровати. Алена так и не вернулась. Осторожно, чтобы не разбудить девочку, Наташа встала и тихо вышла из комнаты. Она уже хотела отправиться на поиски Ирины Васильевны, как увидела, что она сама приближается по коридору в окружении нескольких детей. Она держала за руку девочку, лет восьми. Маленькая, очень полная от гормонов, бледная, но с задорным блеском в глазах. Она, казалось, не шла, как обычно ходят все люди, а слегка подпрыгивала. Светлых волнистых волос у нее не было, лысую голову прикрывал голубой платок, завязанный на пиратский манер. В нем она была похожа на мальчишку. Но Наташа сразу узнала девочку, хотя в жизни она сильно отличалась от фотографии —болезнь и лечение сильно изменили ее. Ирина Васильевна, глядя на Наташу, что-то шепнула девочке. Та внимательно и приветливо посмотрела Наташе прямо в глаза.

— Ну вот, Аленка, знакомься. Это Наташа, про которую я тебе говорила.

Ирина Васильевна удовлетворенно улыбалась. Наташа улыбнулась ей в ответ, присела на корточки, чтобы не смотреть на девочку сверху вниз.

— Привет, а я давно уже тебя жду. Я твоей подруге книжку читала, а она заснула.

— Здрасьте, — девочка лукаво улыбнулась. — А мы все в храме были на службе.

— А вы разве и в храм ходите? Далеко наверное?

— Да он прямо здесь, в больнице. Это все отец Константин и его общинники организовали. А нам всем нравится.

— Как у тебя дела, как себя чувствуешь?

— Хорошо. Мы идем рисовать. Пойдете с нами?

Алена с другими детьми пошла дальше по коридору, а Наташа с Ириной Васильевной шли за ними чуть позади.

— Так жалко этих детей… Чем я могу помочь?

— Мы сначала планировали помогать ухаживать за детьми. Убирать, мыть, ремонтировать что-нибудь. В больнице всегда не хватает рук. Но оказалось, что со всем этим прекрасно справляются родители, многие живут здесь вместе с детьми. Некоторые живут в городе и приезжают сюда каждый день. Тяжело им приходится, особенно иногородним. Лечение очень дорогое, как правило мама ребенка целый день с ним в больнице, а папа зарабатывает на двух-трех работах. Это если повезет работу найти. Постепенно мы поняли, чем мы на самом деле можем реально помогать. Мы открыли благотворительный фонд для этих детей, собираем пожертвования. В основном с помощью сайта в Интернете. Операции и лечение иногда стоят безумно дорого, родителям ни за что не потянуть, даже если продадут все свои квартиры и машины. А многим и продавать-то нечего. Вот и собираем с миру по нитке. Сначала мы сильно сомневались, что люди будут жертвовать совершенно незнакомым детям, но к счастью, мы сильно ошиблись. Люди у нас оказывается очень отзывчивые. Мы уже так вот общими усилиями много детей спасли.

— А разве государство не оплачивает лечение?

— Минздрав, после того как убедится, что других источников нет, оплачивает только две трети от требующейся суммы и иногда с большими задержками. А часто дорог каждый день, медлить нельзя. А после операции надо долго покупать очень дорогие препараты. Так что на плечи родителей в любом случае ложится огромная финансовая нагрузка и часто она оказывается непосильной. Без помощи людей через фонд было бы несравнимо тяжелее.

Ирина Васильевна задумчиво замолчала, будто вспоминая что-то грустное, но вскоре повеселела и продолжила:

— А еще мы с детьми занимаемся, среди нас ведь много педагогов. Кто что может, тому и учит. Теперь даже постоянный кружок рисования есть. И ведет его очень известный художник. Зарабатывает он много, все у него в жизни прекрасно, мог бы и не тратить время, но говорит, что не может иначе. Если не позанимается с детишками, не может нормально работать. Ирина Васильевна улыбнулась.

— Вообще мы тут все люди занятые, у кого работа, у кого учеба. Приезжаем, кто когда может, все добровольно и безкорыстно. Есть у нас два водителя профессиональных, так они детей на природу вывозят иногда, тех, кто сам ходить не может — тут ведь и другие отделения есть. Возят мам в другие больницы, когда те заболевают. К детям приходят учителя, занимаются с ними, правда, не по всем предметам. Людей не хватает. Вот недавно учительница математики переехала в другой город и пока заниматься с детишками некому.

— Математикой? — Наташа радостно и удивленно посмотрела на спутницу. — Так давайте я буду заниматься, я хорошо математику знаю!

Ирина Васильевна улыбнулась.

— Ну, вот и ответ на твой вопрос. Только это ведь еще и ответственность большая. За детей. Если начнешь, то бросать нельзя.

— Я не брошу ни за что, я понимаю!

— Ну, можешь прямо сейчас и начать, чего время терять. Дети и так много пропустили.

Они вошли в комнату, похожую на обычный класс в школе, только вместо парт более удобные столы и расставлены не строгими рядами, а группами, чтобы дети могли заниматься, кто чем хочет. Комната выглядела уютной, видно было, что ее недавно отремонтировали.

— Это один бизнесмен финансировал ремонт, и мебель всю новую купил. И даже имени своего не назвал.

   Дети играли и галдели, как в обычной школе. Если бы не марлевые повязки у некоторых, то и не видно было бы отличий. Ирина Васильевна позвонила в маленький мелодичный колокольчик и все расселись по партам. Она раздала бумагу, карандаши и все принялись с увлечением что-то рисовать. Двух девочек помладше и мальчишку в марлевой повязке она подвела к Наташе.

— Сегодня опять начинаем заниматься математикой, знакомьтесь.

Дети смотрели на Наташу с интересом и любопытством.

— Меня зовут Наташа, давайте знакомиться.

Девочки засмущались, а мальчик тихо проговорил:

— Я Ваня.

Выяснили кое-как, что девочек зовут Лиза и Катя и что им по семь лет. Ваня был чуть постарше. Считать они уже умели, но хуже конечно, чем их сверстники в обычных школах. Сказывались нерегулярные занятия. Дети быстро уставали, занятия длились от силы минут двадцать-тридцать. Но Наташа твердо решила подтянуть детишек по математике и у нее это неплохо получалось. Оказалось, что она любит детей, ей нравилось заниматься с ними, видеть как они учатся чему-то новому. Или просто разговаривать, вникать в детские тайны и переживания. Дети быстро привыкли к ней и каждый день ждали ее прихода. Ее группа выросла до одиннадцати человек, включая Алёнку. С ней Наташа общалась больше всех. Им было удивительно интересно и легко вместе, как будто они уже были давно знакомы. Постепенно Наташа все больше узнавала о судьбе девочки. На самом деле ей было десять лет, хотя выглядела она младше. Жила она в далеком провинциальном городе Кемерово. Когда ей было лет пять, отец ее начал сильно пить и жизнь и без того бедная и серая превратилась в сущий кошмар. Он начал уносить из дома вещи. Алёна рассказала, как однажды он пришел домой и стал искать ее новую меховую шапку, чтобы продать. А она каким-то чудом успела спрятать ее в холодильник. Там он ее конечно не нашел и в ярости носился по квартире, переворачивая все вверх дном. От его крика маленькая девочка тряслась от страха. Но он в тот раз так и ушёл ни с чем. Вскоре отец допился до того, что стал выгонять их из дома. Алена вспоминала, как им с мамой приходилось выбегать зимней ночью почти раздетыми на улицу, а он стоял на крыльце и орал неприличные слова на всю улицу, размахивая топором. Ей часто приходилось бегать в милицию, чтобы позвать на помощь. Телефона у них не было. Но чаще всего там над ней только смеялись. Однажды утром, когда они с мамой вернулись домой, после того как в очередной раз вынуждены были ночевать у маминой подруги, они не нашли своего дома. Вместо него они увидели черные мокрые дымящиеся развалины. Стояла пожарная машина, милиция, скорая помощь, было много людей. Маму долго расспрашивали о чём-то, а они обе не могли осознать того, что произошло, все было как в тумане. С тех пор они стали жить в тесной комнате в общежитии. Вдвоем. Своего отца Алёна больше никогда не видела. А когда ей исполнилось восемь, мама умерла. Врачи сказали, что у мамы была какая-то серьезная болезнь, но она могла бы вылечиться, если бы обратилась за помощью гораздо раньше. А теперь ей помочь уже ничем нельзя. Так Алёна попала в детский дом. Там за ней хорошо ухаживали, ей нравились заботливые воспитатели и нянечки. Но друзей у нее так и не появилось, она держалась особняком и очень скучала по маме. А теперь выяснилось, что Алёна сама серьезно больна и ее привезли сюда, в столичную больницу. Лечение давалось ей тяжело, она плохо себя чувствовала, у нее выпали все волосы и часто ее тошнило, но она старалась держаться и не показывать виду, что ей плохо. Ведь на нее смотрели младшие дети, а им было наверное ещё тяжелее. Алёна была уверена, что выздоровеет, ведь у нее было столько планов на будущее! Раньше она мечтала стать балериной, но теперь решила, что быть актрисой тоже неплохо. Втайне от всех она учила стихи и читала их перед зеркалом, стараясь делать это как можно более выразительно. Наташе — первой и единственной она прочитала небольшое наивное стихотворение собственного сочинения, но Наташе понравилось. Она сказала, что в этом много искренности и настоящих живых переживаний. Ее поражало, что вот на маленькую девочку судьба наехала настоящим паровым катком, а она стихи пишет и мечтает стать актрисой. Все это было несправедливо и от сознания собственного бессилия ей хотелось плакать.

 

   Наташа теперь каждый день ездила в больницу после школы. Все дополнительные занятия были забыты, новые повседневные заботы о детях все больше и больше захватывали ее. Наташины родители пребывали в полуобморочном состоянии и просто не знали как реагировать на такое поведение дочери. Но, по крайней мере, они не препятствовали ей. Наташа с удовольствием занималась со своей группой детей математикой, у нее открылся настоящий педагогический талант. Особенно ее радовал маленький Ваня. Однажды на занятии она ради шутки предложила детям задачу — сосчитать сумму всех чисел от одного до ста. Малыши испуганно засопели, дети постарше уткнулись в свои тетради, лихорадочно складывая числа. Всем хотелось первым решить задачу. Наташа была уверена, что дети будут заняты по меньшей мере минут двадцать, но через пару минут Ваня нерешительно поднял руку и сказал, что он уже все сосчитал. Наташа не могла поверить своим глазам. Вместо того, чтобы складывать все числа подряд, он стал складывать их парами: один — девяносто девять, два — девяносто восемь и т.д. Каждая пара в сумме давала сто и Ваня насчитал сорок девять таких пар. Плюс еще число пятьдесят и крайняя сотня. Итого получилось пять тысяч пятьдесят. Наташа сияла от радости.

— Ой, Ванечка, какой ты молодец! Умница! А знаешь, что такой же случай произошел с одним великим математиком по фамилии Гаусс? Тогда он конечно еще не был великим математиком, он был маленьким мальчиком и учился в школе, как ты. Он решил эту задачу точно так же! Может и ты когда-нибудь станешь великим ученым?

Наташа ободряюще улыбнулась. Ваня сиял как начищенный пятак от того, что его сравнили с великим математиком. Потом Наташа объяснила другим детям его способ решения.

— В жизни, ребята, иногда не нужно сразу кидаться выполнять работу. Сначала полезно бывает подумать, а нельзя ли сделать это как-то быстрее, проще, красивее. Ведь правильных ответов может быть много…

   Наташа задумчиво посмотрела в окно. Последние дни стояла пасмурная погода, часто накрапывал мелкий дождь. И на душе у нее было неспокойно, как будто предчувствие какой-то беды сжимало ее сердце.

 

Уже несколько дней Ваня не приходил на занятия. Катерина Ивановна, его лечащий врач сказала, что ему пока не до учебы, проходит очередной курс лечения. Вечером, перед тем, как поехать домой Наташа заглянула в кабинет дежурной медсестры. Там в углу как обычно колдовал за компьютером высокий худощавый парень.

— Привет, Сережка!

Наташа подошла ближе и взглянула на экран старенького монитора. Сергей выкладывал новую информацию на сайт Фонда Помощи.

— Чего новенького?

Сергей бросил быстрый взгляд на девушку и снова принялся внимательно разглядывать непонятные ей строки кода. Он радовался, когда она заходила, но стеснялся показать это. Наташа чувствовала его симпатию и поэтому его скованность не смущала ее. Иногда они вечерами подолгу разговаривали о жизни, о детях и их судьбе. Наташа знала, что он когда-то давно сам очень долго лечился в этой больнице. Его случай был очень тяжелым и врачи всерьез опасались за его жизнь. Но он все же выкарабкался. Такой уж он был человек: упорный, настойчивый и очень любил жизнь. Сейчас он заканчивал последний курс университета, уже работал программистом.

— Привет. Для Маши собрали деньги, вчера оплатили счет на активацию донора. Так что теперь все должно быть в порядке. Так, еще отчеты по другим ребятам — на что деньги потратили, текущее состояние здоровья.

Сергей оторвался от монитора и внимательно посмотрел на Наташу.

— Ване похуже стало…

Он знал, что это ее любимый ученик. У нее внутри все похолодело.

— Что?

Наверное, она сильно побледнела, потому что Сергей тут же вскочил, метнулся к соседнему столу, придвинул к ней стул.

— Садись. Ты только не волнуйся, у него не все гладко пошло после операции, но это бывает. Ничего страшного, поправится твой профессор, не сомневайся!

— Где он сейчас?

Она смотрела ему прямо в глаза, требуя честного ответа. Сергей отвел глаза и молчал.

— Сережа!

Он поднял глаза и нехотя произнес:

— В реанимации.

Наташа тихо охнула и почувствовала, что слезы потекли по щекам.

 

Теперь она каждый день заходила к нему, чтобы узнать новости и просто поговорить.

— Знаешь, у нас героические медсестры. Они как бы на себя принимают часть родительской боли и страхов. Особенно по ночам. Я много раз видела, как сестра идет по коридору и заглядывает в боксы. А там мамы ее хватают и что-то рассказывают, спрашивают. И так вот она и идет и собирает немножко горя из 13-го бокса, немножко из 10-го, и из 7-го… И наверное мамам становится легче…

Ваню перевели из реанимации в обычную палату, но на занятия он еще не ходил. Наташе разрешили зайти к нему ненадолго. Он был очень бледным и усталым. Возле кровати сидела Ванина мама и держала его за руку. Он улыбнулся, но говорить ему было трудно. Маму Вани звали Маргарита Петровна, хотя она выглядела так молодо, что все звали ее просто Рита. Она тоже узнала Наташу и сердечно поздоровалась с ней. Родители уже успели узнать и полюбить ее. Когда мальчик заснул, они вышли в коридор и долго еще разговаривали, сидя в креслах напротив входа в бокс.

— Я часто вспоминаю тот день, когда нам позвонили из поликлиники. Срочный вызов. Я сразу поняла, в чём дело. Второй анализ крови оказался еще хуже. Диагноз — острый миелобластный лейкоз. Помню последнюю ночь перед тем, как мы приехали сюда. Я лежала и не смела спать. Хотела потянуть время, я знала, что как только я проснусь и встану, начнется совсем новая, другая жизнь. У нас теперь все разделилось на «до» и «после». А потом мы ехали в больницу, по дороге смеялись, шутили. Я хотела подарить ему еще час той прежней жизни. Первый шок в больнице — лысые дети. Катерина Ивановна мне тогда прямо сказала — вас ждет ад, но надежда есть. Господи, спасибо ей, сколько раз она нас поддерживала, утешала, когда уже сил совсем не оставалось. И всегда неизменно — надежда есть!

Рита украдкой вытерла слезу.

— С тех пор мы не замечали дат, жили только часами — капельница с 18 до 22, капельница с 0 до 4 часов… Ванечке сделали два блока химиотерапии. Но она не подействовала… Он оказался мужественнее меня, держался как настоящий мужчина. Нам повезло, одна коммерческая фирма полностью оплатила поиск и активацию неродственного донора костного мозга и доставку трансплантата.

— Поиск донора?

— Доноров костного мозга в России вообще нет. А в Европе есть база банных. Живет, например где-нибудь в Германии или Италии человек, и его костный мозг по ряду показателей подходит мальчику Ване из России. И он готов в случае необходимости отдать этому незнакомому мальчику из России часть своего костного мозга. Это сложная операция под общим наркозом, но он согласен. Наверное, он очень хороший человек…

— А операция была необходима?

— В нашем случае — да. У нас тяжёлая форма лейкоза. Нам сразу сказали, что пересадка необходима, одной химией это не лечится. Когда вспоминаю все это, до сих пор просто цепенею… Ты знаешь, как делают пересадку костного мозга? Ребенка запирают одного в стерильном боксе. Ему передают стерильную еду через специальное окошко, не пропускающее бактерий и микробов. И стерильное судно. В боксе есть телевизор и ребенку передают стерильные кассеты с мультиками. В его руку вставлен катетер, а капельницы выходят через стену и медсестра меняет лекарства снаружи. Лекарства эти по сути яд, они медленно убивают костный мозг и кровь ребенка. Кровь становится бледной. Все это длится семь дней и дни отсчитываются в обратном порядке: минус седьмой, минус шестой… В день ноль ребенок практически мертв, если судить по его анализу крови. И тут ему в вену вводят здоровые стволовые клетки донора. Они должны постепенно заменить его собственные убитые раковые клетки костного мозга. Эта процедура длится еще полтора месяца.

Наташа видела, что Рите очень трудно вспоминать и говорить об этом. По щекам ее текли слезы, а она, пытаясь сдержать их, нервно подергивала щекой. Голос ее дрожал, но она продолжала.

— Ваня прожил в стерильном боксе совершенно один целых два месяца. А это как раз то время, когда ему было так плохо, как никогда раньше не было, и как никогда наверное не будет. И никто не может войти к нему, погладить его по голове, взять за руку. Мы только смотрели на него через стекло и не спали. А он смотрел на нас.

   Рита не выдержала и разрыдалась. У Наташи сердце разрывалось от сострадания, у неё самой по щекам текли слёзы. Она хотела что-то сделать, чем-то помочь, но не знала как. Тогда она просто обняла Риту и принялась утешать её. Странным могло показаться, что она, сама еще девочка, ещё даже не окончившая школу, сидит и утешает взрослую женщину, у которой девятилетний сын. Но за последние месяцы она видимо пережила столько, что душевно стала намного старше и мудрее, чем физиологически. Рита и другие мамы чувствовали это и общались с ней на равных.

 

В этот вечер Наташа, рассказывая Сергею о разговоре с Ритой, заметила в углу большой прямоугольный пластиковый чехол с надписью «Roland».

— Что это? — она кивком указала на непонятный предмет.

— Синтезатор. Родители Никиты Круглова подарили, когда он выписывался. Жаль только играть некому…

У Наташи загорелись глаза. Как же некому? Она ведь семь лет училась в музыкальной школе! Правда давно уже не садилась за инструмент…

— Можно попробовать?

Сережа без лишних слов извлек из чехла новенький синтезатор и положил его на край стола. Это был дорогой профессиональный инструмент с полноразмерной клавиатурой. Наташе ещё никогда не приходилось играть на таком. Сергей включил питание, настроил семпл классического пианино. Наташа осторожно присела на край стула, нежно провела кончиками пальцев по белым клавишам, едва касаясь их, как бы пробуя, устанавливая контакт. Осторожно она взяла несколько аккордов. Звук был прекрасным. Руки сами заиграли давно любимую мелодию. Волшебные завораживающие звуки ноктюрна великого Шопена наполнили пустые коридоры отделения. Забыв обо всем, Наташа как когда-то в детстве погрузилась в вихрь эмоций и переживаний. Музыка опять захватывала её, заставляла чувствовать, страдать, трепетать от счастья. А она думала, что это осталось в прошлом! Она играла о своей жизни: о страхе и боли, о пустом и бессмысленном, об эгоизме и бессердечности, о важном и нужном, о подвиге и самоотверженности, о человечности и сострадании. Мелодии сменяли друг друга — Шопен, Лист, Вивальди, Чайковский… Наташа потеряла счет времени и не замечала ничего вокруг, как на отчётных концертах, экзаменах и том единственном всероссийском конкурсе, который она хоть и не выиграла, но все-таки получила поощрительный приз. Наташа была счастлива и взволнована, неожиданно ей представилась возможность опять испытать подлинный момент, окунуться в водоворот тонких энергий. Наташа всегда очень тонко чувствовала музыку, пробовала даже сочинять сама и преподаватели возлагали на нее большие надежды. Но под влиянием благоразумных советов она оставила музыку и «всерьез взялась за учебу».

   Наташа повернулась к Сергею и вздрогнула от неожиданности. В дверях, в кабинете и в коридоре стояли дети и медсестры. Она совершенно не заметила, как они все собрались. Дети стояли притихшие, с серьёзными потусторонними лицами. Они восхищенно и влюблёно смотрели на неё, не оставляя сомнений в том, что теперь ей придется вести ещё и музыкальный кружок. Медсестра Зина украдкой смахнула слезу.

 

Весь следующий день моросил противный дождь, а Наташу с утра не покидало предчувствие какой-то беды. Она сбежала с последнего урока и заспешила в больницу. Теперь она постоянно встречала там много знакомых лиц, охранник Витя пропускал её в любое время без лишних вопросов. Но сегодня, поднимаясь привычным путем на третий этаж, вместо обычных доброжелательных улыбок Наташа видела нечто иное. Ей казалось, что медсестры смотрят на неё сочувственно и стараются отвести взгляд, а мамы смотрят как-то виновато. Дети казались притихшими и смотрели ей вслед своими умными, всё понимающими глазами. Ей казалось всё это довольно странным и её беспокойство росло с каждым шагом. Напротив Ваниного бокса она увидела на диване Катерину Ивановну и Риту, они о чём-то разговаривали. И это тоже почему-то показалось Наташе странным. По мере того как она приближалась, она начинала понимать и видеть, что было что-то неестественное и даже страшное в том, что они вот так сидят. Или может быть в том как именно они сидели. Катерина Ивановна держала Риту за руку и что-то говорила ей. Наташа чувствовала себя как будто в тумане, до ее сознания долетали обрывки фраз: «реакция трансплантат против хозяина», «острый панкреатит», «кишечная непроходимость», «срочная операция», «не успели». Наташа никогда не видела такого лица у живого человека. Рита смотрела в одну точку прямо перед собой и очевидно совершенно не понимала, что ей говорят. Лицо её было серым, а глаза красными и воспалёнными. Катерина Ивановна медленно подняла глаза на Наташу. Несколько секунд внимательно смотрела на неё, а потом еле заметно кивнула головой, отвечая на немой вопрос, прочитанный в её испуганных глазах. Подтверждая то, что Наташа уже поняла сама, но не могла осознать, отказывалась верить. Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Теперь она знала, что чувствует человек, срывающийся в бездну. Ноги стали ватными и подкосились. Наташа медленно опустилась на край дивана рядом с Ритой.

 

   Наверное, правильно говорят, что беда не приходит одна. Катерина Ивановна и Наташа сидели на кушетке в пустом коридоре. Было уже поздно, но Наташа не думала о том, как будет добираться до дома. Она в который раз повторяла про себя слова Катерины Ивановны:

— Химиотерапия не подействовала.

Жизнерадостная, озорная Алёнка держится молодцом и надеется «проскочить на таблетках». Она ещё не знает, как делают пересадку костного мозга, которая ей теперь необходима, чтобы выжить. Она не знает, что банка доноров в России нет, а поиск и активация донора в Европе стоит пятнадцать тысяч евро. Таких денег нет ни у Катерины Ивановны, ни у Алёны, ни у Наташи. Фонд Помощи уже открыл для Алёнки специальный счет для сбора пожертвований, но время сейчас для девочки еще дороже денег. Пересадка нужна срочно. По выражению главврача, прогноз был крайне неблагоприятный. Это означало, что ей остался месяц, максимум полтора. Катерина Ивановна готова заплакать:

— Господи, за что им столько? Самых умненьких, самых талантливых…

Наташа думала о том же. Обе женщины в отчаянии смотрели друг на друга и не могли понять, почему судьба так несправедлива и так неумолима… Жизнерадостная, неунывающая Алёнка бегает вприпрыжку по коридорам. Сочиняет наивные стихи и репетирует перед зеркалом, мечтает стать актрисой. Красиво рисует сказочных принцесс и любит мультфильмы про добрых волшебниц. На неё не подействовала химиотерапия. Девочка, которую лишили детства, которая потеряла свой дом, у которой умерла мама. Девочка, которая, не смотря ни на что, сохранила веру. Теперь она теряет мечту. Наташа почувствовала в себе что-то новое. Как будто какая-то пружина распрямилась внутри, как будто что-то взорвалось в груди и заставило ее встать. Она больше не сомневалась и не плакала, она приняла решение и теперь ничто не смогло бы ей помешать. Наверное именно такую решимость называют несгибаемой.

— Катерина Ивановна, готовьте Алёну к операции, завтра мы сможем оплатить счёт на активацию донора. Я принесу деньги.

Наташа, не теряя времени на объяснения, заспешила по коридору к выходу. Ей надо было многое успеть сегодня. А Катерина Ивановна ошарашено смотрела ей вслед, не понимая, где эта странная девочка собирается раздобыть за ночь пятнадцать тысяч евро. Но все-таки ей очень хотелось верить в это. Может быть, чудеса иногда бывают?

 

Когда Наташа закончила говорить, Иван Алексеевич подумал, что он что-то не расслышал или не так понял.

— Дочка, я, наверное, стал глуховат на старости лет. Будь добра, повтори.

Наташа внутри вся тряслась от волнения и страха, но мужественно вздохнула и спокойно повторила:

— Я хочу перечислить семнадцать тысяч евро на счет одной девочки в благотворительном фонде. Из денег, накопленных на оплату моей учебы в университете. Это единственный способ спасти её жизнь. Ты ведь говорил, что я могу сама решить, на что их потратить.

Юлия Петровна тихо охнула, схватилась за сердце и опустилась на стул. Иван Алексеевич нервно икнул и уставился на дочь, словно она на его глазах превратилась в серого ослика. Повисла напряженная тишина. Наташа нервно молчала, уставившись прямо перед собой. Она приготовилась к долгой и ожесточённой ссоре, из которой она обязана выйти победителем. Любой ценой. Но к её удивлению Иван Алексеевич довольно спокойно поинтересовался:

— Почему именно семнадцать?

— Пятнадцать на поиск и активацию донора костного мозга. Еще шестьсот на накладные расходы доктора, который полетит за контейнером с живым костным мозгом в Германию. Железная дорога от Берлина до Ганновера и на такси до донорского центра поиска и обратно. И еще одна тысяча четыреста на несколько комплектов постельного белья для Алёны и усиленное высококачественное питание после пересадки.

— Наташа, ты раздумала поступать в университет?

— Да.

Иван Алексеевич уже открыл рот, чтобы убедительно и обстоятельно доказать дочери, что эти деньги необходимы ей для поступления в престижный университет, что бесплатное образование — это миф, и от того, как она проведёт ближайшие годы, будет зависеть вся её дальнейшая жизнь. Честно говоря, его вопрос был на сто процентов риторическим и её неожиданный ответ просто сразил его. Так и не начав говорить, Иван Алексеевич промычал что-то нечленораздельное и тяжело сел на стул напротив Юлии Петровны. Они оба изумленно таращились на дочь.

Иван Алексеевич несколько раз порывался что-то сказать, вставал, снова садился, открывал рот, но так и не начав говорить, закрывал его снова. Наконец, совладав с собой, он выплеснул из себя:

— Но как?! Что же ты собираешься делать? Пойдешь работать? Как это понимать?!

— Я уже подала документы в музыкальное училище на теоретическое отделение.

Сегодня для Наташиных родителей был непростой день. Слишком много сюрпризов.

— Я просто поняла, что именно об этом всегда мечтала. Простите, что не оправдала ваших надежд, но я бы хотела идти своим собственным путём.

Наташа была уверена, что теперь криков и споров хватит на всю ночь и внутренне приготовилась стойко выдержать всё, что потребуется. Но, к удивлению Наташи, родители молчали. Несколько раз Иван Алексеевич начинал что-то говорить, но на полуслове останавливался и опять погружался в размышления. Юлия Петровна задумчиво смотрела на мужа. Он иногда поглядывал на неё, но сразу отводил глаза. Оба нервничали. Наконец Иван Алексеевич осторожно подбирая слова начал:

— Дочка, я с пониманием отношусь к твоему желанию помочь этой девочке. Я очень рад, что ты выросла не эгоистичным человеком, что способна на сострадание и сочувствие. По большому счету, это очень хорошо, что ты способна на такие вот безрассудные поступки. Это говорит о твоей человечности, о высоком духовном и творческом уровне развития твоей личности. Но всё хорошо в меру. Оставим пока в стороне вопрос об университете и музыке. Если уж тебе так захотелось заняться благотворительностью, пожалуйста. Я не против. Давай пожертвуем твоему благотворительному фонду какую-то разумную сумму, которая будет соответствовать нашему бюджету. Им ведь поступают деньги со всей страны. Насколько я знаю это и есть принцип функционирования таких фондов — все жертвуют понемногу, кто сколько может. И в итоге набирается нужная сумма. Как говорится с миру по нитке — нищему рубаха.

Иван Алексеевич сделал робкую попытку улыбнуться.

— Но я уверен, что нет необходимости жертвовать всем: такой большой суммой, своим будущим, образованием, профессией, своей жизнью. Я уверен, что найдется еще много людей, готовых помочь этой девочке, позволь и им внести свой вклад в общее дело.

Наташа чувствовала, как мягкий уверенный голос отца обволакивал ее, привычно успокаивал и внушал доверие к его словам. Ей уже хотелось согласиться с ним, признать свой порыв минутной слабостью, ребячеством. Его слова были так логичны, так разумны, что ей по привычке захотелось довериться ему, поддаться. Но она продолжала чувствовать в себе что-то новое, какую-то непривычную силу и самодостаточность. Теперь уже власть родительской риторики не была такой абсолютной, как раньше. Может быть, так взрослеет человек? Наташа стряхнула с себя оцепенение и упрямо повторила:

— Папа, она может не дожить до того момента, когда «по нитке» соберется нужная сумма. Ей дают ещё месяц, максимум полтора. Ты сам говорил, что я могу сама решить, на что потратить эти деньги. Ты сказал, что они мои и я могу ими распорядиться по своему усмотрению. Я сделала свой выбор.

Иван Алексеевич заметно нервничал и, повысив тон с нажимом парировал:

— Да, я сказал. Но, если ты помнишь, я ещё выражал надежду на то, что ты примешь взрослое, разумное решение. И в любом случае посоветуешься с нами и учтёшь наше мнение.

Наташа чувствовала, что может не переспорить отца и, теряя контроль над собой, тоже повысила тон:

— Я уверена, что приняла в высшей степени разумное и взрослое решение. Или, по-твоему, разумный взрослый человек должен самоустраниться? Моя хата с краю, ничего не знаю?!

Обвинения в эгоизме и равнодушии Иван Алексеевич не смог стерпеть, тем более, что чувствовал его справедливость. Он уже просто кричал:

— Взрослый и разумный человек должен думать о своем будущем, о своей дальнейшей жизни. Хочешь заниматься музыкой? Пожалуйста! Занимайся! Но получи хорошее образование, пусть у тебя будет в запасе ликвидный диплом. Это твой тыл, твоя опора в трудные времена. Еще не известно как сложится твоя жизнь, может быть, ты ещё сто раз разочаруешься в своей музыке. И тогда тебе придется кем-то работать. А без хорошего образования тебя ждёт только карьера продавщицы в универмаге! За копейки!

Наташа тоже сорвалась на крик:

— Да зачем он мне нужен, этот дурацкий диплом?! Про запас? На всякий случай? Мы все копим про запас: чувства, мысли, идеи! Все готовимся жить, как будто репетируем. Боимся растратить, расплескать! Думаем, что сейчас не время, вот будет подходящий момент, вот тогда я конечно! А сейчас я лучше поберегу. А когда приходит время отдать, на поверку оказывается, что уже ничего и нет! Отдавать-то ужё и нечего! Все сгнило, истлело, утекло сквозь пальцы! Душа атрофировалась! Что важнее, мой диплом на чёрный день или жизнь человека?

Наташа с вызовом требовательно ожидала ответа от отца. Иван Алексеевич слегка смутился.

— Не корректная постановка вопроса. В мире ежедневно гибнут тысячи людей, всем ты не поможешь. А вот если получишь образование, станешь полноценным членом общества, то тогда ты сможешь…

— Да ответь ты прямо, не увиливай! Я не хочу спасать тысячи, мне дорога именно эта девочка, понимаешь?! Я хочу и могу спасти именно её. Пусть только её одну, но это уже много. Я сама пришла к ней, она мне доверяет. Я теперь отвечаю за неё. Я не могу её бросить, не могу предать! Как вы не понимаете?!

Наташа в отчаянии смотрела на родителей, слезы текли у неё по щекам, но она этого не замечала.

— Если она умрёт, то не нужен мне этот диплом, не нужна мне такая жизнь!

Наташа не выдержала, разрыдалась и выбежала из комнаты. Она как в тумане, не помня себя, вбежала в свою комнату, упала на кровать лицом вниз и уже не сдерживая рыданий дала волю своему отчаянию.

 

Наташа проплакала больше часа. Из-за двери доносились голоса родителей, иногда отец срывался на крик, но спокойный ровный мамин голос каждый раз успокаивал его. Наташа выплакала уже все слезы, немного успокоилась и прислушивалась к разговору родителей. По отдельным словам, которые ей удалось расслышать, и по тону разговора она поняла, что мама на её стороне. В её душе затеплилась надежда — мама всегда умела убедить отца. Прошёл еще час и он показался Наташе бесконечно долгим. Наконец послышались знакомые шаги за дверью и вошла мама. Она прикрыла за собой дверь, подошла к Наташе и присела на край кровати. Потом, как в детстве, стала гладить её по голове. Наташа повернулась и взглянула матери в глаза. Она сразу поняла, что все в порядке, отец согласился. Словно камень свалился с души, Наташа почувствовала себя по-настоящему счастливой.

— Папа сказал, что завтра оплатит счёт нашими деньгами, а потом постарается провести это через отдел рекламы как затраты на благотворительность. Если получится, то ты свои деньги не потеряешь, и тебе ещё предстоит серьезный разговор с папой по поводу твоей учёбы в университете.

— Это ему предстоит серьезный разговор со мной.

Юлия Петровна улыбнулась и укрыла дочь одеялом.

— А сейчас спи, утро вечера мудренее.

Она выключила свет и уже хотела выйти из комнаты, но Наташа окликнула ее:

— Мама!

— Да, родная.

— Я тебя люблю. И папу тоже.

— Мы тебя тоже очень любим, солнышко. И гордимся тобой.

Юлия Петровна снова подошла к кровати дочери, нежно и искренне поцеловала её в щеку и подоткнула одеяло.

— Спи, милая.

 

Через два месяца после операции Катерина Ивановна впервые разрешила Алёне ненадолго выйти из бокса погулять по коридору. Разумеется, в антибактериальной маске — иммунная система после пересадки настолько подавлена, что любая инфекция может быть очень опасна. По такому случаю Наташа и Юлия Петровна привезли Алёне настоящую куклу Барби. Её подлинность вызывала в девочке особую гордость, так как раньше у неё таких игрушек никогда не было. Трудно сказать, что её радовало больше — Барби, встреча с Наташей или возможность наконец-то выйти погулять. Скорее всего, что всё это вместе взятое, и главное то, что она теперь знала точно — она поправится. Позади были два месяца тяжёлой терапии. Наташа и Юлия Петровна приезжали к ней каждый день, иногда по очереди, а иногда вместе. Юлия Петровна была занятым человеком и ездить каждый день в больницу к чужой в общем-то девочке было для неё не просто. Она знала, что не обязана тратить столько личного времени на чужую девочку, даже если она сидит одна в стерильном боксе и ей одиноко и страшно. Но все равно ездила, наверное потому, что не могла иначе. Наташа продолжала заниматься с детьми математикой и музыкой. Иногда они вместе ходили в храм, организованный отцом Константином прямо в больнице, в помещении бывшей ординаторской для удобства детей и их родителей. Юлия Петровна стояла рядом с дочерью в окружении других людей — родителей, бабушек и дедушек, детей из разных отделений. Слушала монотонное пение священника, смотрела на иконы, на одухотворенное, возвышенное лицо Наташи, на окружающих её людей, как будто объединённых единым порывом, одной мыслью и одной целью. И так же, как и они все повторяла про себя одну только просьбу, снова и снова, как молитву. Юлия Петровна раньше никогда не ходила в церковь, но такие внутренние перемены её почему-то не удивляли. Здесь ей это казалось вполне естественным. И всё же, она чувствовала, что последние два месяца изменили её мировосприятие, сделали её другим человеком. Она знала, что во многом это произошло благодаря дочери. Юлия Петровна не переставала удивляться её внутренним переменам. Как она повзрослела, стала мудрее, спокойнее, терпимее. Они стали гораздо ближе с Наташей. Как в детстве, много разговаривали о смысле жизни, а теперь и о Боге. Юлия Петровна никогда и слушать не хотела о религии, а теперь дочка нашла нужные слова, зацепила какие-то душевные струны. Наташа рассказывала маме о своих успехах в занятиях с детьми, о том, какие они талантливые и старательные. Об их мечтах и наивных тайнах. Невидимая стена между ними, как-то незаметно возникшая за последние несколько лет, так же незаметно исчезла. Обе чувствовали большое облегчение от этого и наслаждались открытым, искренним общением друг с другом. Наташа успешно сдала выпускные школьные экзамены, а потом вступительные экзамены в музыкальное училище и с удовольствием подолгу играла. Золотую медаль она так и не получила, но теперь это почему-то не имело большого значения. Она чувствовала, что как будто возвращается домой после долгой разлуки. Чувствовала, как что-то раскрывается, просыпается внутри неё. Больше она не сомневалась и каким-то внутренним чувством она точно знала, что поступает правильно.

 

— Ваня, нам нужно с тобой поговорить.

Юлия Петровна, Наташа и Иван Алексеевич сидели на кухне за столом и ужинали. Мама с дочкой заметно нервничали и переглядывались. Иван Алексеевич отложил вилку и приготовился внимательно слушать. Он чувствовал, что разговор предстоит серьезный и догадывался, о чём пойдет речь. Юлия Петровна и Наташа некоторое время молчали, не решаясь начать и подбирая слова. И, наконец вдруг вместе наперебой сбивчиво заговорили о маленькой девочке из больницы. Той самой, которой они оплатили поиск донора. Они рассказывали, что она очень талантлива и что у неё никого нет. Ей ещё очень долго необходим тщательный уход. Хоть операция прошла успешно, нужна поддерживающая терапия, высококачественное питание, регулярное наблюдение в больнице. Потом, когда она окрепнет и сможет без риска выходить на улицу, общаться со сверстниками, ей нужно будет заново привыкать к жизни в коллективе, ходить в школу. Ей необходима помощь и поддержка настоящих друзей, людей, которые её любят. Но самое главное они всё не решались сказать. Иван Алексеевич улыбнулся и поднял обе руки, как бы останавливая их.

— Девочки, у меня есть радикальное предложение. Если у Алёны никого нет, давайте её удочерим. Я полагаю, так будет лучше для всех нас. В конце концов, что у нас тарелки супа лишней не найдётся?!

Иван Алексеевич хорошо знал свою жену и дочь и внутренне улыбался. Он чувствовал, что попал в точку. А они ошарашено смотрели на него, замолчав на полуслове. Через несколько секунд первая опомнилась Наташа. Поняв, что отец не шутит, она как-то обмякла, расслабилась и бросилась ему на шею.

— Папочка, мы думали, что ты не согласишься.

Юлия Петровна сквозь слёзы улыбалась и счастливо смотрела на мужа. Он обнял дочь, поцеловал её в щёку и протянул руку жене через стол. Она крепко сжала его широкую ладонь двумя руками и они ещё долго так сидели, молчали и говорили.

 

На следующее утро Наташа пораньше полетела в больницу, чтобы поскорее сообщить Алёне новость. Когда та узнала, что тётя Юля берёт её в дочки, она забралась на кровать, вскочила и стала прыгать от восторга. Она знала, что делать этого нельзя, так как кости после пересадки становятся хрупкими, но всё равно прыгала. Когда она успокоилась, девочки сели рядышком на кровати, пытаясь осознать, что теперь они станут сёстрами. Алёна стала задумчивой и серьёзной.

— Наташа, а ведь ты мне жизнь спасла…

Наташа задумалась, а потом улыбнулась. И сказала вполне серьезно:

— Ты мне тоже…

Алена непонимающе взглянула на подругу, но внезапно ей пришла на ум какая-то важная мысль и она серьёзно заглянула Наташе в глаза.

— Слушай, а помнишь, когда ты первый раз сюда приехала? Ирина Васильевна сказала, что ты специально ко мне приехала. Я тогда не обратила внимания, а теперь думаю, откуда ты про меня узнала?

Наташа задумчиво посмотрела куда-то вдаль, потом улыбнулась и ласково взглянула Алёне в глаза.

— На самом деле я тебя совсем не знала. Так получилось.

И видя упрямый вопросительный взгляд девочки, добавила как бы в шутку, но всё-таки серьёзно:

— Ты мне во сне приснилась.

Девочки понимающе переглянулись и со счастливыми лицами, задумавшись, замолчали.

 

 


Проголосуйте за понравившееся произведение. Выберите от одной до пяти звезд.
Всего голосов: 98

Добавить комментарий

Plain text